Анна Московкина


Я всю жизнь не любила Бродского. Не лез в меня Борис Александрович, не смотря на своё смелое заявление: писатель - это профессия.
Но мир катится к чертям, а мы эволюционируем...

Борис Александрович Бродский - поэт, сумасшедший, невозвращенец. Мальчик из хорошей семьи, но в ней не живший. С самого детства мечущийся, сначала из школы в школу, по различным на первый взгляд объективным причинам, потом из одной деятельности в другую. Вот Бродский - фрезеровщик, а вот помощник в морге, рабочий в геологической экспедиции... Он пробует жизнь, отламывает ломоть, то с одной стороны, то с другой.

И как-то складывается у меня образ беззащитного поэта, поэта-дождя. Настолько занятого поэзией, что ни сумасшедший дом, ни суд, ни ссылка с принудительной работой в местах отдалённых ему не мешает. Да и как они могут помешать поэту, это же блин материал. Нет, разумеется общество роптало, а суд за тунеядство обеспечил Бродскому рекламу за рубежом, на которую он и надеяться не мог. И Бродский роптал, удивлялся странности реальности, а вместо этого все эти препоны наделяли Бродского всё большей силой. Каждая преграда - выше, каждый шаг интересней...


Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.


Тогда Броскому было тридцать два года, действительно больше половины для него...



Семь лет спустя

Так долго вместе прожили, что вновь
второе января пришлось на вторник,
что удивленно поднятая бровь,
как со стекла автомобиля - дворник,
с лица сгоняла смутную печаль,
незамутненной оставляя даль.

Так долго вместе прожили, что снег
коль выпадал, то думалось - навеки,
что, дабы не зажмуривать ей век,
я прикрывал ладонью их, и веки,
не веря, что их пробуют спасти,
метались там, как бабочки в горсти.

Так чужды были всякой новизне,
что тесные объятия во сне
бесчестили любой психоанализ;
что губы, припадавшие к плечу,
с моими, задувавшими свечу,
не видя дел иных, соединялись.

Так долго вместе прожили, что роз
семейство на обшарпанных обоях
сменилось целой рощею берез,
и деньги появились у обоих,
и тридцать дней над морем, языкат,
грозил пожаром Турции закат.

Так долго вместе прожили без книг,
без мебели, без утвари на старом
диванчике, что - прежде, чем возник,-
был треугольник перпендикуляром,
восставленным знакомыми стоймя
над слившимися точками двумя.

Так долго вместе прожили мы с ней,
что сделали из собственных теней
мы дверь себе - работаешь ли, спишь ли,
но створки не распахивались врозь,
и мы прошли их, видимо, насквозь
и черным ходом в будущее вышли.




Поэма Горбунов и Горчаков, произведение бредовое и технически гениальное.
Для меня лично, это верх мастерства. Применение построение текста пятистопным ямбом, соблюдение ритмики, аллитерации.
Бродский будто демонстрирует всю академичность своего таланта. Умение пользоваться сложнейшими приёмами поэтического ремесла. И как пользоваться!

"Ну, что тебе приснилось, Горбунов?"
"Да, собственно, лисички". "Снова?" "Снова".
"Ха-ха, ты насмешил меня, нет слов".
"А я не вижу ничего смешного.
Врач говорит: основа всех основ --
нормальный сон". "Да ничего дурного
я не хотел... хоть сон того, не нов".
"А что попишешь, если нет иного?"
"Мы, ленинградцы, видим столько снов,
а ты никак из этого, грибного,

не вырвешься". "Скажи мне, Горчаков,
а что вам, ленинградцам, часто снится?"


Содержание при этом остаётся крайне бредовым. Ну, а ассоциативный ряд каждый выстраивает в меру своей испорченности.


Я голос чей-то слышу в тишине.
Но в нем с галлюцинациями слуха
нет общего: давление на дне --
давление безвредное для уха.
И голос тот противоречит мне.
Уверенно, настойчиво и глухо.
Кому принадлежит он? Не жене.
Не ангелам. Поскольку царство духа
безмолвствует с женою наравне.
Жаль, нет со мною старого треуха!

Больничная аллея. Ночь. Сугроб.
Гудит ольха, со звездами сражаясь.
Из-за угла в еврейский телескоп
глядит медбрат, в жида преображаясь.
Сужается постель моя, как гроб.
Хрусталик с ней сражается, сужаясь.
И кровь шумит, как клюквенный сироп.
И щиколотки стынут, обнажаясь.
И делится мой разум, как микроб,
в молчаньи безгранично размножаясь!

Нас было двое. То есть к алтарю...
Она ушла. Задетый за живое,
теперь я вечно с кем-то говорю.
Да, было двое. И осталось двое!
Февраль идет на смену январю.
Вот так, напоминая о конвое,
алтарь, благодаря календарю,
препятствует молчанью, каковое
я тем уничтожаю, что творю
в себе второе поле силовое.



Литератор, переводчик, драматург, эмиграция освобождает Бродского, даёт статус "иностранной звезды" и жертвы советского режима.
Как понять где грани хорошо и плохо? Понять Бродского, его близкого друга Довлатова, Аксёнова... которые один за другим оказывались за границей без права на возвращение, оказывались отрезанными от родины, на которой жить больше не могли. Не психологически, а физически не могли. Их отторгло, как инородные тела. Но именно они сегодня - русская литература середины двадцатого века. Они - классики! Что же это за парадокс, случился в шестидесятые - восьмидесятые годы, где случился сбой механизма человеческого разума?
Эхма... умом Россию не объять...

А всё началось с того, что я нашла видео барда - Елены Фроловой на стихи Бродского...

@темы: литературное